Среди англичан, немцев, японцев очень много людей, которые однажды открыли для себя русскую классическую литературу и навсегда в нее влюбились. Они прочли все, что могли достать из Достоевского, Чехова, Пушкина, многие даже выучили русский язык, чтобы иметь возможность насладиться красотой языка любимых писателей. И, я думаю, эти люди были бы до глубины души расстроены, узнав, как преподается русская литература в наших школах («образ того-то и в творчестве того-то», «тема какой-нибудь ерунды в рассказе…»). Лучше им этого не знать. У тех, кто пытался достать редкий словарь, чтобы узнать подробное значение какого-нибудь русского слова совсем иное отношение к литературе, чем у тех, кого приучили пользоваться сборниками «золотых сочинений».

Когда в нашей стране разрешили свободно говорить о вере, многие люди открыли для себя удивительный мир христианства. Церковь распахнула перед ними свои двери. Но в церкви были люди, которые с детства привыкли к церковной жизни. Они никогда не смотрели на христианство со стороны, у них не было возможности его с чем-то сравнить, оценить его подлинную привлекательность. Для них христианство чаще всего было лишь семейной традицией, из-за которой их не приняли в октябрята. Христианство было для них таким, каким его пересказали им родители. И эти люди, как это ни парадоксально, не понимают, каким сокровищем они обладают.

Зато ценность христианства очень хорошо понимают те, кто раньше его не имел. Их не удовлетворяет христианство в сборниках сочинений для троечников. И когда эти «японцы» и «немцы» начинают выступать со своими словарями и трактовками Достоевского, их чаще всего осаживают: кому это принадлежит в большей степени – тем, кто имел это с детства, или тем, кто узнал про это пару лет назад? То, что последние любят и ценят христианство больше тех, кто к нему привык и даже пресытился, в расчет не принимается.

По этой причине церковные старожилы противятся инициативам новых людей, которые желают стряхнуть пыль со старой мебели, принести в дом что-то новое, убрать паутину по углам. Зачем? Эта паутина была еще в моем детстве! Не трогайте ее, я привык смотреть на нее перед сном. Наши старожилы не понимают, что церковь – не их собственность. Они лишь были смотрителями этого дома, когда он пустовал. Они должны были заботиться о нем и ждать нашего приезда. В итоге в современном доме адвентизма жильцов не намного больше, чем в доме советского периода. Их туда просто не пускают, чтобы они там что-то не нарушили.

Когда я пытаюсь донести эту простую истину до наших старожилов, мне иногда напоминают про мучеников советского периода. Как же ты можешь осуждать традиции советской церкви, имевшей в своих рядах мучеников? Что ж, перед лицом мучеников я безгласен. Я преклоняюсь перед тему, кто погиб в лагерях за веру.

 Но, где они сейчас? Наверное, только в сводках архива ФСБ на Лубянке (туда нужно обращаться, если не получается найти информацию в местных архивах по новейшей истории). При этом, мнение современных мракобесов-консерваторов слишком часто пытаются выдать за мнение мучеников. Мнение тех, кто имеет ванну и теплый клозет, выдают за мнение тех, кто просто не мог быть знаком с проблемами церкви, которые возникнут через 90 лет. Сейчас времена тяжелых гонений прошли, и церковь сохранила не традиции мучеников, а традиции мракобесов.

Естественно, я никогда бы не произнес слов осуждения в лицо старого пастора, который не может и не хочет взглянуть на адвентизм по-новому. Этот человек верно нес свое служение. Пусть он не может критически взглянуть на отжившие свое, лишние элементы в церковной мысли, так как он посвятил им всю свою жизнь. К тому же, этот человек, скорее всего, может быть хорошим духовным наставником и его рассказы о жизни во Христе с лихвой покрывают вред, приносимые элементами обскурантизма. Но я никогда не пойму да и не собираюсь понимать тех, кто пришел в церковь в период массовой раздачи гуманитарной помощи, и до сих пор держится именно того образа мысли, который озвучивали проповедники на стадионах. Здесь уже имеет место не консерватизм, а простое равнодушие и нежелание изменить что-то в себе самом.

Комлев Алексей